Космический герой россии оказался в в кошмаре: стены сгнили, стыдно — «новости дня»

Космический герой россии оказался в в кошмаре: стены сгнили, стыдно - «новости дня»

Ветхий дом со сгнившими стенками, из подвала тянет сыростью, тараканы, которых нереально вывести, — в таких условиях живет Храбрец России Евгений Кирюшин, что более двадцати лет двигал космос. Он много раз «поднимался» в барокамере на высоту 40 километров, вращался на центрифуге с перегрузками 15,5 единицы, при имитации невесомости 120 дней лежал вниз головой в постели, месяц трудился в камере с содержанием углекислоты 5,2%.

При взрывной декомпрессии его мгновенно «с почвы» забрасывали в вакуум. В то время, когда «на высоте» не выдерживало снаряжение, его неудачно спускали, из ушей и носа шла кровь.

На этих страшных опытах было защищено много докторских и кандидатских диссертаций. В трудовой же книжке у Евгения Александровича значится: лаборант, механик, инженер…

Незадолго до Дня Храбрецов Отечества, что отмечается в Российской Федерации 9 декабря, спецкор «МК» узнала, в каких условиях живет один из награжденных Золотой Звездой, и из-за чего ни одна власть официально так и не приняла, что была такая категория космических испытателей.

«Сидишь, «ловишь зайчиков»

Евгений Александрович встречает меня около собственной хрущевки. Показывая на облупленные стенки, растолковывает: «Пятиэтажка — ровесница полета Гагарина.

Дом давали слово снести еще в первой половине 90-ых годов двадцатого века, сейчас он попал под программу, но в то время, когда нас переселят — через 2 года либо 7, неизвестно».

 

 

Приглашая в собственную «двушку» на первом этаже, хозяин просит прощения. В маленькой проходной помещении — ситуация советского времени: низкий сервант, полированный шкаф, полки с книгами.

На стенах — фотографии космических судов, соратников, двух дочерей.

— Мне стол негде поставить, за которым бы я смог собрать друзей, — говорит Евгений Александрович. — Да и, честно говоря, стыдно приглашать ко мне гостей. Окна летом открыть нереально — из подвала идет ужасный запах.

Стенки в доме все сгнили, лишь потравим тараканов, а спустя семь дней опять нашествие.

Устав ожидать, пока дом снесут, хозяин желал уже сделать ремонт, но тут заболела супруга. Евгений Александрович сейчас для Елены и супруг, и приятель, и сиделка.

Испытывая влияние разных перегрузок, хозяин много времени провел в небольших ваннах и тесных барокамерах с водно-эмульсионным раствором, а сейчас живет в маленькой проходной комнатке. Но космическая тематика тут везде.

Показывая мне макет ракеты-носителя с космическим кораблем, Евгений Александрович преображается. И вот на столе уже ворох фотографий.

Карточки практически теряются в громадных, крепких руках хозяина.

— С руками было большое количество мороки. Перчатки для высотно-летного костюма мне шили по самому громадному лекалу, но они все равно мне были мелки, — растолковывает, радуясь, Евгений Александрович.

Со снимка на нас наблюдает рядовой Женя Кирюшин. Пожелтевшая карточка помечена надписью: 1968 год.

— На срочную работу я попал в ВВС, в 50-ю школу младших авиационных экспертов в Винницкой области, — говорит хозяин. — Месяца через два прошел слух, что из Москвы приехала рабочая группа, в ее составе — генерал, сплошь   полковники. Идет отбор кандидатов в какое–то тайное подразделение.

Чем предстоит заниматься, не было человека, кто знал. Из каждой роты отобрали по 40 человек. По окончании медицинского осмотра нас осталось 12.

Тогда же один из медиков вскользь упомянул о работе, которая связана с космонавтикой. И скоро мы отправились проходить службу в Москву.

В Университете авиационной и космической медицины, что в действительности был «почтовым коробкой», нас еще долго обследовали. Следили за нами и в обыденной жизни, наблюдали, как человек уживается с сотрудниками, как он реагирует на то либо иное событие.

Болтливый ли он либо замкнутый? Может ли держать секрет? У нас были болтуны, которых неспешно убрали в сторону.

И через два месяца вышел приказ по университету о зачислении нас в группу испытателей. В отряд попали самые здоровые как в физическом, в том месте и в психологическом замысле люди.

— А вы где взяли такую закалку?

— Я родом из деревни, из Самарской области. Начиная с 5-го класса мы с втором пешком ходили в школу за 6 километров.

По возвращении к себе ежедневно купались в Волге, пока реку не затягивало льдом. В семье у нас было семеро детей, я пятый по счету. В то время, когда погиб папа, дабы оказать помощь матери, я отправился трудиться на завод координатно-расточных станков.

Вечерами занимался в спортивном клубе, игрался в футбол за СКА «Куйбышев». В то время, когда пришла повестка в армию, меня желали забрать в спортивную роту, но я сообщил: «Желаю стать летчиком».

И, к великой эйфории, попал в авиационную школу.

— Скоро в действительности «полетели»?

— Среди испытателей была собственная элита, те, кто был допущен к высотным опытам. В эту группу «высотников» попал и я. Нас помещали в барокамеру размером с ЖД купе, лишь потолок был значительно ниже — на уровне вторых полок.

И начинали в камере неспешно откачивать воздушное пространство. Высотомер показывал, что воздух соответствует трем, пяти, десяти километрам… «Подъем» шел со скоростью 15 метров в секунду. «На высоте» 40 километров требовалось «полетать», отработать два-три часа в высотном компенсирующем костюме по определенной программе.

В камере стоял тренажер боевого самолета со приборами и всеми ручками. Данный опыт выдерживали не все.

Высотный костюм охватывал втугую, и на высоте 30 километров, где фактически уже не было давления, тебя практически распирало изнутри… Позже мы двое дней отлеживались, ощущали себя обессиленными, на больших мышцах, крестце и позвоночнике от костюма были кровоподтёки и сплошные синяки.

Опробования были тяжелыми и страшными. Особенно это касалось взрывной декомпрессии. Представьте себе маленькую, 1,5-кубовую камеру — трубу, которую мы именовали «комсомолкой». В ней устанавливалось кресло, где помещался испытатель, облаченный в скафандр либо высотный костюм.

Нам давали час «промыться», продышаться чистым кислородом, дабы организм освободился от азота. Наряду с этим отключалось электричество, сообщение — все источники, каковые имели возможность дать искру. Эта камера соединялась с огромной цистерной, из которой откачивался воздушное пространство.

В качестве перегородки выступала диафрагма. По сигналу особый боек ударял по диафрагме, она вдребезги разлеталась… И мгновенно, за 0,3 секунды, нас с «почвы», где на человека всегда давит 20 тысячь киллограм воздуха, «запускали» на «высоту» до 40 километров, где давления нет.

За это время должна была сработать вся автоматика, включиться все совокупности жизнеобеспечения, в частности в скафандр податься кислород.

— Что ощущали в момент взрывной декомпрессии?

— Ощущения были, словно бы в один момент ударили по каждому органу. Воздушное пространство через рот и нос вырывался наружу, все это совместно со слизью летело на стекло, на переговорники, на микрофоны… И вот ты сидишь в данной «скорлупе» еще мин. 20, до тех пор пока проходит запись физиологических параметров.

На теле — 15–20 датчиков, приклеенных клеем БФ. И еще раз удивляешься цвету конденсата в камере.

Для того чтобы ярко-зеленого оттенка нет на земле. Не смотря на то, что кто-то списывал это на обман зрения.

— Имел возможность так как произойти сбой в автоматике?

— Тогда — траурная музыка, но ты ее уже не услышишь. Бывало, что на «высоте» не выдерживало снаряжение. У сотрудников-сослуживцев отрывался крепеж гермошлема.

У меня в один раз на костюме оторвалась от борта молния, не выдержали нитки. Прореха была сантиметров 15.

Я был под постоянным наблюдением, и меня тут же «спустили». Но катастрофический спуск, скажем, с высоты 20 километров до 5, сверхтяжелый.

Это, по сути, падение, и происходит ударно, за доли секунды. Сидишь позже, «ловишь зайчиков», кровь идет как из носа, так и из ушей.

«В то время, когда начали вентилировать камеру, наступил преисподняя!»

— Какой был распорядок дня у испытателей?

— Утром нас выводили на зарядку, ежедневно давали красную икру, два раза в неделю баловали тёмной икрой. Предлагали на выбор два-три первых блюда, два-три вторых блюда.

Действительно, , пока мы, как у нас говорили, не «садились на тему». Когда назначали на какое-то опробование либо опыт, уже были диета и определённый режим.

К примеру, в случае если предстоял «подъем» на громадные высоты, то из рациона требовалось исключить тёмный хлеб, картофель, каждые кисломолочные продукты, не считая сметаны, — то, что содействовало образованию газов в кишечнике. В противном случае имело возможность «».

Мы приятель за втором незадолго до опыта присматривали, дабы по привычке один из нас не прихватил на обеде чего-то лишнего.

— Случались ЧП, кого-то списывали по здоровью?

— У нас один юноша страшно опасался высоты, не имел возможности спрыгнуть в бассейне с трехметрового трамплина. В то время, когда видел перед собой вакуум — у него становился затравленный взор.

Его списали. А по большому счету из каждого комплекта кто-то ломался, приобретал травмы позвоночника.

Это случалось при опробовании катапульты. Бывало, что в следствии опыта сажали сердце и печень.

— У вас была мечта стать летчиком. Из-за чего по окончании срочной работы в первой половине 70-ых годов XX века не стали поступать в летное училище?

— Будучи испытателем в в/ч 64688, я познакомился со своей будущей женой Еленой. Она по окончании школы не поступила в медин и трудилась в Университете авиационной и космической медицины лаборанткой.

Мы поженились, необходимо было содержать семью. Приятель Сергей Нефедов, с которым мы совместно принимали участие в опытах, годом раньше ушел трудиться в Университет медико-биологических неприятностей. Когда я уволился в запас, он позвал меня к себе.

В то время ставку делали уже на долгие космические полеты. Необходимо было узнать, как изменяется состояние человека, что на продолжительные месяцы был в невесомости.

— Как проходили опыты по имитации невесомости?

— Одна из моделей невесомости — так называемая гипокинезия. Нас укладывали в постель головой вниз под углом 6–8 градусов.

Легко под задние ножки коек ставили кирпичи. И в таком положении, не поднимаясь ни на секунду, необходимо было отлежать 49 дней, 60 дней… Пищу принимали, развернув голову.

Дабы сходить в туалет, нам, как в поликлиниках, приносили утку.

Невесомость страшна тем, что выводит из костей кальций, страшно расслабляет сердечно–сосудистую совокупность, дряхлеют мускулы. При гипокинезии, недостаточной двигательной активности, наступала отечность носоглотки, заложенность горла, одутловатость лица, понижался слух… Мы продолжительно восстанавливались по окончании опыта в больнице.

Я семь раз «ходил» в подобный опыт на 30 дней, пять раз на 49 дней. А в 1983–84 годах гипокинезия продлилась 4 месяца.

Я лежал 120 дней. Месяц с лишним мы подготовились к опыту, полтора месяца ушло на реабилитацию.

Затем опыта мой организм прекратил восстанавливаться, просигналил: все, это предел.

Но ранее, наровне с гипокинезией, были опыты, которые связаны с иммерсией. Это еще одна модель невесомости. Нас заворачивали в особую дышащую влагонепроницаемую ткань, погружали в жидкую среду.

На поверхности были лишь кисти рук и лицо. Гидродавление действовало на диафрагму, в районе грудной клетки все время были сильные боли. Это похлеще, чем настоящие космические условия.

Мы семь дней не просто лежали в ванне с водно–эмульсионным раствором, но и трудились, делали изучения, заполняли психотерапевтические тесты, в одном сборнике их было 551, в другом — 380. Кроме этого на борта ванны укладывали фермы с устройствами, мы занимались операторской деятельностью.

Дабы создать неестественную гравитацию, нас иногда вынимали и в течение двух часов крутили на маленькой центрифуге. Аналогов аналогичных опытов не было, нет и не будет.

Я в один раз отлежал в ванне 28 дней, а Сергей Нефедов — 56.

— Как вас встречали по окончании завершения опыта — поздравляли, рукоплескали в ладоши?

— Все было весьма буднично. Те эксперты, каковые проводили опыт, были с нами 24 часа в день.

Мы так за долгое время успевали осточертеть друг другу, что они не наблюдали в отечественную сторону, а мы — в их. По окончании опробований необходимо было полчаса отстоять на ортостоле, где проверялась устойчивость. В случае если отваливались, нас опять укладывали, приводили в эмоцию.

не забываю, к вечеру выходил на улицу и без того хотелось кричать: «Господи, люди, ну поборол я в очередной раз себя. Мне так всех вас хочется обнять, поведать, кто я, где был и что испытал…» Но это чувство эйфории весьма скоро проходило.

На следующий сутки начинали болеть все мускулы, они приспособились к нашему устойчивому земному притяжению, к нашей гравитации. Начинали ныть все кости, любое перемещение приводило к боли.

Лишь семь дней через две мы начинали нормально ходить.

— Отрабатывали какие конкретно–то аварийные обстановки?

— В первой половине 70-ых годов двадцатого века мы с Сергеем Нефедовым 30 дней отработали в барокамере на высоте 5 километров, где содержание углекислого газа было 5,2%. Тогда как аварийное содержание этого газа на подводной лодке — 3,7%.

Начальник при таком показателе обязан дать приказ на срочное покидание судна. Ученые думали, что ничто живое в этих условиях существовать уже не имеет возможности.

Мы дошли сперва до 3,5%, позже до 4 и 5,2%. К концу первых дней в 4 часа ночи я начал сходить с ума, говорю Сереге: «Все, давай заканчивать». Из носа шла кровь, обращение стала тянущейся.

Мы сидели все светло синий, как два баклажана. Напарник говорит: «Давай еще попытаемся продержаться 15 мин.». А время тянулось медленно-медленно. И в то время, когда я начал вычислять эти 60 секунд, внезапно забылся… Пришёл в сознание в половине шестого утра и почувствовал, что мне стало легче.

Глаза открыл, начал адекватно соображать. Задаю вопросы: «Серега, ты как?» Он говорит: «Мало полегчало. Давай попытаемся посидеть еще».

Организм приспособился. Мы остались еще на сутки, позже — еще на 7 дней. В следствии опыт продлился 30 дней.

Все это время мы заполняли тесты, издание, делали упражнения, трудились по программе. Но в то время, когда начали вентилировать камеру, наступил преисподняя! Основание черепа . Таковой ужасной головной боли я в жизни не испытывал.

И это длилось около дней.

Позже у меня еще два раза был таковой «углекислотный» месяц.

«Отключили все болевые рецепторы, но не отключили сознание»

— Ваши коллеги-испытатели говорили, что у вас брали пробы мышечной ткани и костного мозга, делали прямое зондирование сердца…

— Во второй половине 70-ых годов двадцатого века был тяжелейший опыт. За год до этого у нас появилась несколько реаниматологов, каковые дежурили в университете Склифосовского, и выезжали на посадку астронавтов, бывало, принимали их в тяжелейшем состоянии.

И вот решили совершить опыт. Мы 49 дней отлежали, нас разбалансировали, затем на нас решили отработать методику оживления астронавтов. Ввели наркоз и начали откачивать.

Мне отключили все болевые рецепторы, но не отключили сознание, как раз так все и было задумано. Я все осознавал, но не одним веком пошевелить не имел возможности.

Была совершена интубация, мне в трахею ввели трубку, перевели на неестественную вентиляцию легких. Наркоз тогда все перенесли по–различному…

На протяжении другого опыта, по окончании гипокинезии, имитации невесомости, у нас брали пробы на биопсию громадной икроножной мускулы, причем без наркоза! Делали разрез и ножницами выстригали узкий кусок мускулы.

Обезболивающий укол, анальгетик имел возможность «размыть картину». Итог мог быть неточным, материал должен был быть «чистым» для изучений.

Кроме этого нам устанавливали зонд конкретно в сердце, брали пробы. Опыт продолжался от нескольких часов до 8 дней.

Мы же были скрыты ото всех глаз. Ежеквартально давали подписку о неразглашении.

Лишь в университете и в главке нас именовали испытателями. А в реестре таковой профессии не было.

Мы числились механиками, лаборантами, инженерами, техниками… Это было весьма комфортно, с нами имели возможность делать все что угодно. Но нужно дать должное медикам, большая часть из них выполняли врачебную этику. Не смотря на то, что попадались и садисты похуже, чем в Бухенвальде.

Они были очень редки, но находились.

— Для чего все это было терпеть? какое количество вам платили за опыты?

— Это было время общего подъема. Человечество покоряло время и пространство. Мы ощущали собственную сопричастность, поскольку шли в первых рядах астронавтов… Ставка у нас была 110 рублей, плюс еще платили экспериментальные.

В случае если их поделить на 12 месяцев, получается доплата к окладу еще по 115 рублей. В среднем мы приобретали 200–250 рублей в месяц. В команде трудились полностью благородные люди.

Только один, не забываю, пришел и заявил: «Желаю получить 10 тысяч рублей и приобрести «Волгу». Но сорвался практически на втором опыте, и его списали.

— Бывало, что на протяжении опыта ссорились с напарником?

— Уж на что мы с Сергеем Нефедовым были закадычными приятелями, но и у нас появлялись конфликты. В барокамеру нам давали с собой для гигиенических процедур салфетки, пропитанные лосьоном. И любой имел возможность выбрать себе любимый запах.

И вот как-то на 18-е дни Сергей начинает протираться, я не выдерживаю, говорю: «Что за дерьмо такое ты забрал?» Он огрызнулся в ответ: «Да молчи ты, я же терплю твой лосьон». И все, дня три мы друг на друга дулись, фактически не говорили.

В космосе было еще хлеще, в том месте по большому счету были попытки подраться, и неоднократно. Ссора имела возможность вспыхнуть по поводу, кто как справляет туалет.

Казалось бы, мелочь, но она имела далеко идущие последствия. Бывало, астронавты в одном экипаже продолжительно летали, а на земле редко кто дружил между собой.

— А с астронавтами общались?

— Ранее идеологическая подоплека была такова, что космонавтов и испытателей постоянно разводили, делали все возможное, дабы мы не виделись. Это делалось для того, чтобы мы не обменивались информацией. Астронавты ее приобретали на официальном уровне.

Не смотря на то, что позже Виктор Петрович Савиных признавался мне, как полезно ему было отечественное личное общение.

— В то время, когда распалась ваша команда?

— В первой половине 90-ых годов двадцатого века вместе с развалом СССР провалилась сквозь землю и команда испытателей. Все последующие годы мы получали, дабы государство официально признало, что в Университете медико-биологических неприятностей трудились испытатели.

В то время, когда в первой половине 90-ых годов двадцатого века мы с Сергеем Нефедовым пришли в Столичную гордуму, на нас взглянули как на инопланетян. Но нужно дать должное главе Владимиру Михайловичу Платонову, что поручил группе юристов поработать в закрытых архивах.

Им были выписаны спецпропуска. Через три дня они доложили Платонову: «Все так и имеется. Лишь парни всей правды не поведали; в том месте происходило такое…» Затем нас начали приглашать в Думу, стали выяснять в архивах, кто и чем был награжден.

В следствии в 1997-м, по окончании продолжительной волокиты, 12 человек из команды испытателей были представлены к ордену Мужества, а четверо стали Храбрецами России, в их числе и мы с Сергеем Нефедовым.

Но и в Кремле, на награждении, нас не назвали испытателями. Отделались дежурными фразами. Президенту Ельцину что-то шепнули на ухо, он вручил нам Золотые Звезды, захотел крепкого здоровья…

А ведь многие парни не дожили до этого дня. За 38 лет существования отечественной команды в возрасте от 27 до 45 лет треть испытателей умерли.

— Вам так как и самому в 50 лет дали инвалидность?

— Сердце начало «дурить». Сделали коронарографию, позже совершили операцию — стентирование, в один из сосудов сердца поставили спиральку, в противном случае я уже начал пухнуть и задыхаться.

А ведь продолжительное время, проходя ежегодную втэковскую рабочую группу, слышал: «Кирюшин, какой же ты здоровый».

Последовательности космических испытателей из года в год редеют. Нас осталось мало. Многие болеют, как, к примеру, Хайдер Хобиходжин. У него вены ни к линии. Пенсия — минимальная.

Сравнительно не так давно у него камень поднялся поперек протоки в почке, а ему говорят: «Приходите через 2 семь дней». Он, как и другие, не требует никаких льгот.

Но в случае если поставили монумент псам — космическим первопроходцам, мартышкам, кошкам а также таракану, что побывал на космической станции, из-за чего нет монумента испытателям? Нигде ни при каких обстоятельствах официальная власть не заявила, что у нас были такие люди — предшественники астронавтов.

Любовь и голуби


Похожие статьи, подобранные для Вас: